«Noblesse oblige»

После героической наполеоновской эпохи, Францию времён Луи Филиппа «заселил» буржуа-мещанин, не способный всерьёз что-либо защищать — катастрофы Франции в 1871-м и в 1940-м годах.

Характеризуя неспособность французов защитить свою Родину, один из основателей знаменитых «Анналов», выдающийся французский историк Марк Блок [1] в своей книге «Странное поражение» [2] пишет: «Две категории французов никогда не поймут истории Франции: те, кого не волнует память о коронации в Реймсе, и те, кто без трепета читает о празднике Федерации» [3]. И Блок являет пример высокой гражданственности, с болью констатировав: «Я принадлежу к поколению с нечистой совестью», осуждая французскую буржуазию, потерявшую контакт с собственным героическим прошлым.

С такими гражданами и «слиняла» Россия в три дня февраля 1917 г. (В. Розанов). Гражданами, для которых русская нация лишь тем и славна, что носит кушаки, сарафаны и пьёт чай из самоваров, когда «весь "русский дух" не идёт дальше фальшивого, поддельно народного фразёрства, высочайше утверждённого "дю-рюсс с петушками", дурного quasi-pyccкoгo лубка XIX века; всё православие не идёт дальше торжественного архиерейского молебна в табельный день с провозглашением многолетия высочайшим особам» (кн. Н. Трубецкой).

Так и «новый россиянин» — это дюжинный буржуа-мещанин, вызревший в пост-сталинском СССР, для которого нет такого национального унижения, которое он не готов вынести ради того, чтобы избежать опасной конфронтации — «Идёт чумазый и, кажется, уже пришёл» (М. Салтыков-Щедрин).

Исторический опыт показывает, что социальный хаос (как следствие «хаоса в головах») преодолевается выстраиванием системы приоритетов и иерархии ценностей. В предреволюционные годы и в период революции 1917 г., в годы Гражданской войны и первые годы Советской власти, в период НЭПа в России развелось огромное количество «юношей Эдипов» [4]: массовое бегство с фронтов Первой мировой, массовое анархическое движение, вседозволенность декаданса и «новой пролетарской культуры», и проч., и проч. В сталинский период «юноша Эдип» как социо-культурное явление сошёл «на нет». Читаем «Реванш истории» Александра Панарина:

«...гигантский инверсионный шаг был сделан Сталиным на рубеже 20-30-х годов. Он восстановил в новых формах консенсус служилого государства. Перманентные чистки среди партийно-государственной элиты в сугубо профессиональном плане были несомненно деструктивными и по "веберовским" критериям вели к потере качества управления. Но в более широком плане они стабилизировали государство, потому что положили конец служилому абсентизму и сибаритству верхов, поощрённых указами Петра III, Екатерины II и всей логикой "верхушечной" европеизации. Общество снова стало тотально служилым, и национальный раскол по этому критерию был преодолён».

Иначе говоря, в сталинском СССР мы распознаём в новых формах «московскую» служилую государственность, основанную на союзе «священного царя» — «отца народов», — и «трудового народа», в котором «нет ни Еллина, ни Иудея» (ап. Павел, Кол 3:11), как «отрицание отрицания» европейским просвещенческим эмансипаторством предшествующих ему авторитарных «тоталитарностей». Именно такой синтез оформил народную идентичность как исторический субъект — носитель «мировой повестки дня». При этом коммунистическая идея была верой, марксизм — религией и догматом, РСДРП(б)/КПСС — церковью. Всё это соответствовало русским (в культурном смысле) архетипам. После Сталина этот синтез стали целенаправленно демонтировать в пользу чистоты просвещенческого эмансипаторства — «Догоним и перегоним Америку!» Результат: «церковь» номенклатурных «догоняльщиков» разбежалась, а её «клир» растащил общенародную собственность. Такого не позволяла себе ни одна из мировых религий — «если Бога нет, то всё позволено» (Ф. Достоевский).

В сталинском преодолении прежнего российского национального раскола замечательно то, что возвращение России-СССР к своей традиционной «московской» форме государственности позволило подключить к европейскому проекту Просвещения большинство «социальных низов», что высвободило огромную социальную энергию, позволившую: восстановить страну после Гражданской войны, подготовиться к предстоящей войне, победить в Великой Отечественной и вновь восстановить страну. Этой энергии хватило также на последующие атомный проект и космическую программу.

Сплошную грамотность можно внедрить, затратив соответствующие силы и средства. Научившиеся читать могут поглощать комиксы, детективы и «супердетективы», «маленькие тексты с большими картинками». Однако юноши и девушки, усвоившие грамотность в первом советском поколении, стали читать Пушкина, Толстого, Достоевского — уровень, на Западе относимый к элитарному. Нация прорвалась к (родной) классике, воспользовавшись всеми предоставленными ей возможностями новой российской государственности: массовыми библиотеками, массовыми тиражами книг, массовыми формами культуры, клубами и центрами самодеятельности. Ср. с типичным чтивом американского массового «потребителя культуры»: на одной стороне — массовая идентификация читающей молодёжи с людьми дворянской культуры, наделёнными сложными страстями и чувством достоинства; на другой — бесконечные «мисс из пригорода», нежданно встречающие богатого жениха-красавца.

Начиная с Н. Хрущёва и лозунга «Догоним и перегоним Америку!» пост-сталинских номенклатурных «догоняльщиков», началось преобразование СССР в «общество потребления», что обосновывалось «познанными» марксизмом «объективными» законами общественного развития, в соответствии с которыми СССР уже никак не мог избежать «светлого будущего», где автоматически должны раскрываться созидательные творческие потенции индивида, как следствие его непрерывно возрастающего материального благосостояния (?!) Параллельно в культурном плане хрущёвская «оттепель» положила начало процессу «понижения планки», давшему «исторический шанс» дипломированной полу-просвещённости 1980-х-1990-х, отрекомендованной ещё А. Пушкиным:

«Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровлённые ко всему».

В результате «юноши Эдипы» расплодились в такой степени и заняли такие социальные высоты, что в мирных условиях просто сдали страну, так как потребительское сознание проявляет поистине манихейскую ненависть к экономическим «неудачникам», а потому и камня на камне не оставит от того, что обещало автоматическое и скорое наступление «благодетельного» и «изобильного» будущего, но обмануло ожидания. Появились и небезызвестные российские «чикагские мальчики», что было не только в России — например, провал попытки создания ультралибералом Д. Кавалло по рецептам чикагской же школы «аргентинского чуда», хотя в Аргентине никогда не было «совков».

А ведь с конца 1940-х гг. феномен «периферийного капитализма» исследовался группой Р. Пребиша на примере Латинской Америки, оказавшейся первым масштабным полигоном, на котором апробировалась модернизация в соответствии с западной моделью развития. Характеризуя эти исследования, В. Рязанов в своём фундаментальном «Экономическом развитии России» резюмирует:

«Следуя в фарватере ведущих стран капитализма, периферия оказывается обречённой на зависимость и слаборазвитость — таким был главный вывод, вытекающий из критического анализа попыток проведения прозападного варианта модернизации».

Оправдание неудач или значительных издержек попыток внедрения западной модели модернизации в странах не-Запада ссылками на «не тот» народ опровергаются и такой историей: в начале 20 века европейцы позарились на Патагонию. Индейцы создали там особую аграрную цивилизацию, она казалась эффективной, и эксплуатация этой земли в капиталистическом плантационном хозяйстве обещала быть выгодной. Индейцев уничтожили (в начале 1990-х годов в Испании вышло два тома документов об этой кампании этноцида, собранных католическими миссионерами). Европейские предприниматели освоили очищенные от примитивного хозяйств земли (100 млн. га), построили железную дорогу. Но рентабельным капиталистическое хозяйство западного типа на этих холодных землях так и не смогло стать. Все заброшено, железная дорога заросла травой. «Не тем» народом здесь оказались сами цивилизованные «белые люди».

Капитализм, как специфический продукт развития западной цивилизации, был рождён буржуазным индивидуализмом мобилизационного типа (М. Вебер), когда протестант стал «энтузиастом повседневности»: страх незнания божеской воли проявился в неугомонной активности «по сю сторону греха земного». Но в результате так называемой «революции досуга» 1960-х, изменившей соотношение коллективного долга и индивидуального блага в пользу последнего (Ж. Дюмазедье), становится массовым индивидуализм другого типа: индивидуализм де-мобилизованных, «расслабленных», изучающий различные виды гедонистического досуга и отказывающий обществу в праве контроля и цензуры его устремлений и практик (приоритет «свободы и прав личности» «юноши Эдипа» нео-фрейдизма). Именно эти «расслабленные» и есть «основа» того, что называется «обществом потребления» с его кейнсианской «экономикой спроса», обосновавшей способы жить «не по средствам» (экспансия кредита), как исповедание принципа: «максимум притязаний при минимальных усилиях». Который может быть реализован одним из двух способов: либо я просто довольствуюсь суррогатами потребления, либо целенаправленно присваиваю результаты усилий других (современников или предков), по праву мне не принадлежащие. В начальной стадии своей жизни (примерно 1950-1980-е) «общество потребления» на Западе использовало первое правило, довольствуясь иллюзиями «социального дизайна» («демократизм» потребления посредством обеспечения сходства форм того, что потребляют «верхи», и того, что придёт к «низам»).

Но... «Караул устал!» и стали множиться реалисты-супермены, решившиеся на сознательный отъём у других того, чего они желают для себя. Причём, этот «реализм» проявляется не только на индивидуальном, но и на популяционном (государственном) уровне. Миру явились новые милитаризм и (социальный) расизм, носителем которых является «белый человек», воскрешающий античный «культ силы», предполагающий отношение к «архаичному» (имеющему дело с «низменной материей») труду как к уделу рабов, скотов, «недочеловеков» — для того, чтобы решиться отнять у других то, чего я хочу для себя по праву сильного «белого человека», нужно признать этих других расово и социально неполноценными: «не той» ментальности, «не той» традиции, «не той» веры.

Здесь психоаналитики укажут на действие механизма «вытеснения и проекции», когда некая скандализующая характеристика (в рассматриваемом случае — имеющий дело с «низменной материей» труд, от которого «информационное общество» безусловно зависит) вытесняется нами из собственного сознания и неосознанно проецируется на других для «решительного и бескомпромиссного» осуждения. В общем, нужно признать этих других «недостойными» наследниками и владельцами территорий с дефицитными природными ресурсами, на которые есть более «достойные и эффективные» претенденты — «Vae victis!»

Примечательно, что некоторые потомки советских людей «проецируют» дважды, когда скандализующей характеристикой является их «происхождение»: сами являясь потомками пресловутых «кухаркиных детей», «приватизировали» господский снобизм, хотя имеющих на это право «чистокровных» родословных уже практически не осталось. Господский снобизм в этом случае — это компенсаторная уловка хамского сознания, возомнившего себя «панским».

Прежде чем предъявлять свои права на Россию, новой российской «аристократии» надо бы сначала усвоить, что «благородство определяется требовательностью и долгом, а не правами» (Х. Ортега-и-Гассет).

«Жить как хочется — плебейство, благородны долг и верность» (И. Гёте).

* * *

[1]  Закончил Первую мировую капитаном с боевыми наградами. Был вновь мобилизован в армию в 1939 г., пережив разгром 1940 г. и дюнкеркскую эвакуацию на Британские острова. Расстрелян в 1944 г. как участник французского Сопротивления.
[2] Написана в 1940 г., опубликована посмертно в 1946 г.
[3] Реймс — историческая святыня Франции, — город, где коронация Жанной д'Арк Карла VII в Реймсском соборе стала символом освобождения Франции в Столетней войне. Праздник Федерации 14 июля 1790 г. — в первую годовщину взятия Бастилии революционными массами Парижа, — символ национального единства и демократии.
[4] Как известно, З. Фрейд выделял в нашем сознании три уровня: «Сверх-я» — интериоризированные (овнутренные) социальные нормы, «Я» и подсознательное «Оно». По Фрейду, в человеке постоянно взаимодействуют и конфликтуют инстинкт и культура. Первоначальная социализация нашего инстинкта протекает под знаком родительской власти. Драмы фрейдистской антропологии раскрываются в мифе об Эдипе — царственном юноше, покинувшем отчий дом, убившем неузнанного им отца и женившемся на собственной матери. Мать, по Фрейду, щадящая инстанция, тогда как отец — репрессивная, от которой исходит непреклонность нормы, которой должен подчиняться инфантильный инстинкт. Потому инфантильная мечта состоит в том, чтобы остаться с матерью и избежать отцовского давления. В этом, собственно, и заключена суть понятия «эдипов комплекс». Несмотря на то, что сам Фрейд предостерегал от игнорирования прав нашей внутренней природы, он все же желал победы социализирующему началу («отцу»). Однако, современные нео-фрейдисты встали на сторону инстинкта. Для них Эдип не жертва трагического недоразумения, а героическая фигура, избавляющая нас от несносного «отца», напоминающего о норме и дисциплине — «Если отец умер, то всё позволено» (перефразируя Ф. Достоевского).