«Америка — родина безродных»

Нео-либеральные миссионеры давно «продвигают» не только в России, но и по всему миру американскую технологию «социального дизайна», суть которой состоит в том, чтобы формировать «ценностно нейтральное» сознание (без «фантазмов» Славоя Жижека = без «спарринг-фантомов» Глеба Павловского = без умения последовательно проводить и отстаивать дихотомию «мы-они»), довольствующееся формой (например, «согласие»), но не реальным социальным содержанием человеческих отношений (например, отношение к собственности и социальным правам — на труд, образование, социальное продвижение, равное достоинство, не зависящее от социальных, расовых и национальных различий). Принцип  технологии «социального дизайна» можно выразить так: «нет различий между чётными и не-чётными числами, так как все они целые».

Такими «неразличимыми» в нео-либеральной оптике становятся и государства, как носители ценностно-нейтрального закона — человеческие качества чиновников (а, следовательно, качество государства) не имеет значения, так как чиновники обязаны лишь реализовывать положения закона, не искажая его «рациональность» своей «иррациональностью». То есть, политический механизм призван обеспечить благие результаты независимо от моральных и интеллектуальных качеств людей, в нём задействованных. Но это именно то, к чему стремились США, основателей которых тревожила историческая судьба «первого Рима», подтверждение чему находим в книге «Циклы американской истории» американского историка А. Шлезингера:

«Углублённое усвоение классики укрепило кальвинистское убеждение в том, что жизнь — это ужасный риск, и что Америке отпущен испытательный срок, поскольку античная история не давала примеров неизбежности прогресса. Она учила, что республики гибнут, слава преходяща, а дела человеческие ненадёжны».

Отцы-основатели США пришли к выводу, что Рим погиб из-за перерождения республики в цезаризм (авторитаризм!). Каким образом избежать этого? Ответ на этот вопрос был найден у Локка и Монтескье: для предотвращения узурпации власти диктатором, необходимо установить принцип разделения власти и систему «сдержек и противовесов» (сильная президентская власть должна быть уравновешена сильной законодательной властью — Конгрессом, а подчинение их обоих конституционному закону будет гарантировано независимой от них судебной властью).

В отличие от США, в России устойчивость государства и его историческая перспектива связывались в первую очередь с духовными факторами: моральными качествами людей и характером их целей. Отцы-основатели России полагали, что и наилучшие учреждения при плохих людях дадут неудовлетворительные результаты, как и напротив, даже несовершенные институциональные конструкции могут быть компенсированы нравственной волей и усердием. Но это трудный путь восточно-христианской традиции — православия, — анти-тезой которому является сформулированное Вл. Соловьёвым кредо анти-Христа: «Христос, проповедуя и в жизни своей проявляя нравственное добро, был исправителем человечества, я же призван быть благодетелем этого отчасти исправленного, отчасти неисправимого человечества... Христос, как моралист, разделял людей добром и злом, я соединю их благами, которые одинаково нужны и добрым и злым» [1]. То есть, как известно, потакать всегда легче, чем требовать.

Итак, вот проблема: «Каковы основания закона?» Если единственным основанием закона является лишь сам акт его провозглашения, то такой закон есть, как легко понять, тавтология. Если же ожидается, что это не так, то вспомним мысль ап. Павла из его «Послания к Римлянам»: «Ибо мы признаём, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона» (Рим 3:28). «Итак, мы уничтожаем закон верою? Никак; но закон утверждаем» (Рим 3:31). То есть закон оправдывается и утверждается верой. Знал об этом и мудрый Блез Паскаль: «Доказательства убеждают только разум, обычай их делает весомее и достовернее» [2]. Наконец, до Р.Х. Гораций риторически вопрошал: «Какая польза в напрасных законах там, где нет нравов?» Ограничимся этими примерами мудрости человеческой, так как всякому не потерявшему здравый смысл, понятно, что законы сами себя не пишут и сами себя не исполняют. (Ну, надо же какая неожиданность для обывательского сознания, в котором всякое «хорошее» происходит «само собой», а всякое «плохое» непременно имеет «автора»!)

Какой же «верой» оправдывается и утверждается Ювенальная юстиция (и не только она одна)?.. Эта вера давно известна как наивный просвещенческий миф о «естественном человеке», который нигде не сохранялся и не оберегался с таким тщанием, как в Америке.  Потому есть основания полагать, что не случайно сразу вслед за разрушением СССР и началом гегемонии США этот миф, как софизм Просвещения, отождествляющий западного человека с «естественным человеком», а всё от него отличающееся объявляющий «отклонением», был оформлен в концепте «фундаментальных принципов прав человека», зафиксированных ещё в документах Межрегиональной встречи в Страсбурге (1993 г.). Их смысл был раскрыт в докладе тогдашнего Генерального секретаря Совета Европы К. Лялюмьер, особо обратившей внимание на то, что:

«...главные международные документы, относящиеся к правам человека, со всей силой подчёркивают первичность человека в сердце [т.е. в «цивилизованной» ойкумене] международного сообщества, ответственного [!] за коллективную и солидарную [!] защиту прав человеческого существа [!]».

Позже в своей книге «Вовлечение другого. Очерки политической теории» (2001 г.) один из авторитетнейших либеральных идеологов Ю. Хабермас [3] «обосновал» методы решения задачи «защиты прав человеческих существ», поставленной самому себе «ответственным» авангардом «цивилизованного» человечества:

«Применение военной силы определено уже не одним только в сущности партикуляристским государственным мотивом, но и желанием содействовать распространению неавторитарных форм государственности и правления».

Нетрудно понять, что «распространение не-авторитарных форм государственности и правления» невозможно без борьбы в обществе «с верху до низу» с любыми формами «авторитарности» — как основного свойства архаичного «традиционализма», — начиная с семьи. Которой адресуется нео-фрейдистская провокация «эдипова комплекса» [4], афористично характеризующая «авторитарное» общество: «Мой дом — моя крепость, а мои дети в ней — крепостные». То есть «традиционалистский» отец — семья, общество, государство, — «тиранически» требует соблюдения норм и дисциплины.

И действительно, в семье ребёнок получает и усваивает первую форму «авторитарности», основанную на символизме Отца (Авторитета), задающего первоначальную для маленького человека модель норм и иерархий, организующих сознание и оформляющих тип мышления. Что позволяет в дальнейшем символизму Отца «вбирать» в себя большие социальные и исторические феномены: Общество, Государство, Отечество, Культура и т.п. Так формируется «местная» («традиционная») идентичность. Которую и атакуют тараном «фундаментальных принципов прав человеческих существ» вставшие на сторону инстинкта современные нео-фрейдисты.

Основная «фишка» здесь в том, что это максимально соответствует интересам глобальных финансовых капиталов и ТНК, которым мешают «местные» идентичности — культуры и (особенно!) государственные границы, — как источники не-коммуникабельности представителей различных социокультурных систем, снижающей глобальную экономическую эффективность. Таким образом, активно продвигаемый США проект глобализации основан на тезисе, что культуры разъединяют, тогда как инстинкт и телесность сближают и глобализуют. Ибо «одежды культуры» прячут инварианты нашей чувственности. Достаточно сбросить эти одежды, обнажить человеческую «телесность» — и нам откроется искомая глобальная тождественность «естественных» людей с их телесными практиками, удовлетворение которых новейшими технологиями и услугами обеспечит устойчивый рост глобальных рынков.

И вот на пути к этому «светлому будущему», ЮЮ призвана устранять «местную» идентичность, заменяя её псевдо-идентичностью «внешней», определяемой авторитетом того, кто наделяет подрастающие поколения потакающими правами в противовес «местным» («традиционным») запретам, ограничениям и обязанностям. Понятно, что именно этому глобальному Авторитету и будут распахнуты двери национального дома сформированным «из-за бугра» поколением «юношей Эдипов» [4]. Но так как эти «без вины виноватые» носители анархическо-индивидуалистической чувственности не будут способны соблюдать какие бы то ни было цивилизованные нормы и правила общежития, то им предстоит смириться перед неоспоримой американской силой, которая распорядится их судьбой без отцовских сантиментов.

...В своё время немецко-еврейский социолог Г. Зиммель, настаивавший на специфической роли ростовщического капитала в самом процессе зарождения капитализма, сформулировал афоризм: «Деньги — родина безродных». Сегодня афоризм Зиммеля можно переформулировать так: «Америка — родина безродных» (А. Панарин), характеризуя те «пятые колонны», которые с упорством и большой изобретательностью формируются глобализаторами в деле разрушения национальных государств с целью обеспечения условий для мирового «сафари» глобальных экспроприаторов.

* * *

[1] «Три разговора. Краткая повесть об антихристе».
[2] «Мысли».
[3] Подробнее см. в «...насылая гуманистический туман».
[4] Как известно, З. Фрейд выделял в нашем сознании три уровня: «Сверх-я» — интериоризированные (овнутренные) социальные нормы, «Я» и подсознательное «Оно». По Фрейду, в человеке постоянно взаимодействуют и конфликтуют инстинкт и культура. Первоначальная социализация нашего инстинкта протекает под знаком родительской власти. Драмы фрейдистской антропологии раскрываются в мифе об Эдипе — царственном юноше, покинувшем отчий дом, убившем неузнанного им отца и женившемся на собственной матери. Мать, по Фрейду, щадящая инстанция, тогда как отец — репрессивная, от которой исходит непреклонность нормы, которой должен подчиняться инфантильный инстинкт. Потому инфантильная мечта состоит в том, чтобы остаться с матерью и избежать отцовского давления. В этом, собственно, и заключена суть понятия «эдипов комплекс». Несмотря на то, что сам Фрейд предостерегал от игнорирования прав нашей внутренней природы, он все же желал победы социализирующему началу («отцу»). Однако, современные нео-фрейдисты встали на сторону инстинкта. Для них Эдип не жертва трагического недоразумения, а героическая фигура, избавляющая нас от несносного «отца», напоминающего о норме и дисциплине — «Если отец умер, то всё позволено» (перефразируя Ф. Достоевского).

Вообще концепция мира без государственных границ и без авторитарной власти подозрительно напоминает троцкизм.
Интуитивно чувствуешь, что ювенальная юстиция это нечто инфернальное. А вы здесь объяснили, почему. Спасибо.